"Мои враги те, кто хочет разрушать, а не творить самих себя". Сам он разрушал, но с тем, чтобы попытаться творить.

Как только человек подвергает Бога моральной оценке, он убивает Бога в самом себе. Но на чём тогда основывается мораль? Бога отрицают во имя справедливости, но можно ли понять идею справедливости вне идеи Бога? Не оказываемся ли мы тогда в абсурдной ситуации? Это абсурдность, с которой столкнулся Ницше. Чтобы верней её преодолеть, он доводит её до редела: мораль - это последняя ипостась Бога, которую необходимо разрушить, перед тем как отстроить заново. Бога тогда уже нет, и он уже не является гарантом нашего бытия; человеку надо решиться действовать, чтобы быть.

Если в его творчестве выдвигать на первый план не пророка, а клинициста, то из его произведений не извлечёшь ничего, кроме заурядной низкой жестокости, которую он всей душой ненавидел.

"Чтобы воздвигнуть новый храм, храм должен быть разрушен - таков закон". Тот, кто хочет быть творцом в добре и зле, сначала должен стать разрушителем и уничтожить прежние ценности. "Таким образом, высшее зло составляет часть высшего блага, а этим высшим благом является творец".

Вопреки мнению его христианских критиков, Ницше не вынашивал планов убийства Бога. Он нашёл его мёртвым в душе своей эпохи.

Для Ницше, как и для Толстого, Христос - не бунтовщик. Суть его учения сводится к тотальному согласию, к непротивлению злу.

Человек вольного ума, Ницше знал, что свобода духа - не удобство, но величие, к которому стремятся и которого изредка достигают в изнурительной борьбе.

Созидать величие было сверхчеловеческой задачей, ради которой он готов был умереть.

Он воображал тиранов художниками. Но для посредственностей тирания куда естественнее, нежели искусство.

Он верил в мужество в сочетании с разумом; именно это он и называл силой. Прикрываясь именем Ницше, мужество обратили против разума, а само мужество, эту неотъемлемую его добродетель, превратили в её противоположность - в насилие с пустыми глазницами.

Защитник классического вкуса, иронии, суровой дерзости, аристократ, говоривший, что аристократизм состоит в том, чтобы творить добро, не спрашивая себя зачем.

Истовый поклонник прямоты.

Мысль, целиком освещённая благородством.

Не было ли в его трудах чего-то такого, что могло бы быть использовано как призыв к окончательному убийству? Не могли ли убийцы найти в учении Ницше повод для своих действий? Приходится ответить - да.

Если сказать "да" всему, то можно сказать "да" и убийству.

Ницше является именно тем, кем он сам себя признавал, - самой чуткой совестью нигилизма.

Для человека без Бога существует такая свобода, какой её представлял себе Ницше, то есть свобода одиночества.

Без сомнения, Ницше ненавидел свободомыслящих людей и гуманитаристов.

Ницше замыслил систему, где преступление уже не могло бы послужить аргументом ни против чего и где единственной ценностью была бы божественность человека.

Ницше, по крайней мере в своём учении о сверхчеловеке, и Маркс в своем теории бесклассового общества оба заменяют потусторонний мир самым отдалённым будущим.

Великий мятежник.

Сад и романтики, Карамазов и Ницше вошли в царство смерти только потому, что хотели подлинной жизни. Неудивительно, что трагический призыв к законности, порядку и нравственности звучит в этой безумной вселенной словно в насмешку. Их выводы стали роковыми или свободоубийственными только после того, как они сбросили бремя бунта, ушли от присущего ему напряжения и предпочли душевный комфорт, даруемый тиранией или рабством.

Для бунтаря речь уже не идёт о самообожествлении, как это было у Штирнера, или о спасении себя одного с помощью позы. Речь идёт о том, чтобы, как Ницше, обожествить род человеческий и взять на себя как бремя его идеал сверхчеловека, с тем чтобы обеспечить спасение всех согласно чаяниям Ивана Карамазова.

Хотя Ницше и Гегель служат оправданием для хозяев Дахау и Караганды, это не является обвинительным приговором всей философии Гегеля и Ницше, но даёт повод заподозрить, что некий аспект их мыслей или же их логики мог привести к таким страшным пределам.

...будущее, о котором грезил Ницше, где "вместо судьи и угнетателя будет творец".

Платон прав в споре с Моисеем и Ницше. Диалог на человеческом уровне обходится дешевле, чем евангелия тоталитарных религий, продиктованные в виде монолога с высот одинокой горы.

...призраку Ницше, к которому двенадцать лет после его затмения являлся на поклон Запад - как к испепеляющему образу своей высочайшей совести и своего нигилизма